Вакансии
по Теплому Стану и по соседству
Обновление списка каждый час!
Оглянись вокруг!
Cправочник района Теплый Стан
Помогите нам стать лучшими!
Видеоархив
Наш канал на YouTube
Подпишитесь на наш канал
Теплый Стан. Главная страница Теплый Стан
FAQ и Правила • Поиск • Регистрация • Вход

Новые темы • Обновленные темы • Популярные темы • Последние опросы
Статистика форума • Рубрикатор форума • Справочник • Календарь • На главную

Рассказы
На первое сообщение темы    На последнее сообщение темы На страницу Пред.  1, 2
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Теплый Стан -> Культура. Искусство. Русский язык и литература
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Алексис
Мудрейшина форума



Откуда: Тёплый Стан
Появился: 07.09.2008
Сообщения: 30830

Сообщение Добавлено: 1-12-2017, 18:08        Ответить с цитированием  

Сказки сыновей Хуфу с папируса Весткар. Хуфу - это фараон Хеопс. Папирус датируется XVII-XVI вв до н. э., Хеопс жил за тысячу лет до написания этого папируса, в XXVI веке до н. э.

Третья сказка о чуде во времена царя Снеферу

Тогда встал царский сын Бауфра и заговорил : 'Я
4.18. поведаю твоему величеству о чуде, совершенном
4.19. во времена отца твоего, Снефру правогласного, главным жрецом-чтецом
4.20. Джаджаеманхом [: : : : : : : :
4.21. : :] что не случалось такого ранее никогда
4.22. [: :] дворца царя, - да будет он жив, невредим и здрав! - чтобы найти себе [: : : : :
4.23. :] Тогда царь сказал: 'Ступайте и приведите ко мне главного жреца-чтеца, писца
4.24. книг Джаджаеманха'. Привели к нему писца его без промедленья. Сказал ему
4.25. его величество: '[:] дворца царя, - да будет он жив, невредим и здрав! - дабы найти мне место
5.1. увеселения. Не нашёл я такого места'. И ответствовал Джаджаеманх : 'Да
5.2. проследует твоё величество к озеру у дворца фараона, - да будет он жив, невредим и здрав! Да посадит он в ладью свою
5.3. разных красавиц из дворца своего. Сердце твоего величества
5.4. усладится, когда ты увидишь, как гребут они взад и вперёд.
5.5. посмотришь ты на прекрасные заросли озера твоего, увидишь
5.6. поля у берегов его, и сердце твоё
5.7. возрадуется'. И сказал царь: 'Воистину устрою себе катание. Пусть доставят
5.8. двадцать вёсел чёрного дерева, украшенных золотом, с рукоятями
5.9. из [:] дерева, отделанными тонким золотом. Пусть доставят двадцать женщин,
5.10. прекрасных телом, чтобы красивы были груди их, косы заплетены, а
5.11. лоно не разверзалось деторождением. И пусть доставят двадцать сеток
5.12. и оденут сетками женщин, снявших одежды свои'. И было
5.13. сделано всё, как повелел его величество. И женщины
5.14. гребли взад и вперёд. И сердце его величества услаждалось,
5.15. глядя на них. Но вот у одной из женщин растрепались
5.16. волосы, и упала в воду украшавшая причёску её
5.17. бирюзовая рыбка. И умолкла женщина и перестала грести; и
5.18. умолкли и перестали грести все женщины под её началом. Сказал
5.19. его величество женщинам: 'Почему же вы не гребёте?' И отвечали они: 'Наша старшая
5.20. замолкла и не гребёт'. Тогда спросил её его величество: 'Почему же ты не гребёшь?'
5.21. И ответила она: 'Моя бирюзовая рыбка
5.22. упала в воду'. [: : : : :
5.23. : :] заменю'. Отвечала она: 'Мне не надо другой, я хочу свою рыбку'.
5.24. тогда повелел его величество: 'Ступайте и доставьте мне главного жреца-чтеца
5.25. Джаджаеманха'. И был он доставлен без промедления. И сказал ему
6.1. его величество: 'Джаджаеманх, брат мой, сделал я, как сказал ты, и сердце
6.2. соего величества радовалось, глядя, как гребут эти женщины.
6.3. но вот у одной из старших упала в воду бирюзовая рыбка, и женщина умолкла,
6.4. перестала грести и смутила всех своих гребцов. Тогда я спросил её:
6.5. 'Почему же ты не гребёшь?' И она отвечала: 'Моя рыбка из бирюзы упала в воду'.
6.6. Сказал я ей: 'Греби, я дам тебе другую'. И ответила она: 'Мне не надо
6.7. другой, я хочу свою рыбку'. Тогда главный жрец-чтец
6.8. Джаджаеманх промолвил что-то волшебное и положил
6.9. половину вод озера на другую. Он нашёл на дне бирюзовую рыбку, -
6.10. лежала та рыбка на камне. Он поднял её о отдал женщине.
6.11. Глубина же озера была двенадцать локтей и достигала двадцати четырёх локтей,
6.12. когда половина вод его легла на другую. И снова Джаджаеманх промолвил что-то волшебное и
6.13. привёл озеро в первоначальное состояние. Его величество, - да будет он жив, невредим и здрав! - провёл прекрасный день
6.14. со всею своею свитою, и главный жрец-чтец
6.15. Джаджаеманх был вознаграждён всякими прекрасными вещами. Вот чудо, совершённое
6.16. во времена отца твоего, царя Верхнего и Нижнего Египта, Снефру правогласного,
6.17. главным жрецом-чтецом, писцом книг, Джаджаеманхом'. Сказал его величество
6.18. царь Верхнего и Нижнего Египта, Хуфу правогласный: 'Пусть дадут заупокойный дар - тысячу хлебов, сто сосудов пива
6.19. быка, ладана две меры его величеству царю Верхнего и Нижнего Египта, Снефру правогласному.
6.20. и пусть дадут пирог, сосуд пива, мяса [:] меру ладана главному жрецу-чтецу,
6.21. писцу книг, Джаджаеманху, ибо видел я образец искусства его'.
6.22. Сделали всё, как повелел его величество.

Источник


       
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Алексис
Мудрейшина форума



Откуда: Тёплый Стан
Появился: 07.09.2008
Сообщения: 30830

Сообщение Добавлено: 28-12-2017, 12:23        Ответить с цитированием  

Татьяна Толстая

Культурный слой

В середине 1980-х мы переехали из Медведкова в Замоскворечье. Это примерно как из Нижнего Тагила в Париж.

Медведково, далекое, убогое, глинистое, родное, по весне укрытое желтыми коврами одуванчиков, зимой таившее под снегом убийственную ржавую арматуру, брошенную строителями, осталось позади – прощай, Медведково, прощайте, осенние пустыри, где мы сдавали скупщикам стеклянную тару и где очереди были так длинны – длиною в жизнь, – что стоявший далеко впереди меня старик присел на ящик с молочными бутылками, задрожал и умер. Кто-то засобирался идти в телефон-автомат – вызывать скорую; очередь шарила в карманах, искала двухкопеечные монеты, но уже все равно было поздно. Жена старика терпеливо стояла рядом с ним, прижав к животу и поглаживая его умершую уже голову; холодный ветер октября раздувал на этой голове остатки волос.

Прощайте, городские крысы, сну­ющие по пустырям и помойкам, нападающие на котов, случись котам, из любопытства, выбраться на улицу; уже принюхивающиеся и к людям, зоркими красными глазками всматрива­ющиеся ночью в наши окна, задернутые плотными занавесками не оттого, что смотреть не на что, а чтоб не дуло.

Смотреть всегда есть на что – вон в окнах напротив, через дорогу, живут голые супруги, они приходят с работы, зажигают свет и ходят по комнатам абсолютно голые. На стекле у них приклеен, а может, нарисован белый петух; весь наш дом – соседи сверху и соседи внизу – зовет их «петухами» и не знает, что тут еще сказать.

А если далеко высунуть голову и посмотреть налево, то виден ларек с квасом; как-то раз, летом, мои дети стояли с бидонами в очереди и уже совсем почти подошли к заветному крану, но тут пронесся слух, что кваса на всех не хватит, и добрые медведковские жители выставили детей из очереди, приговаривая: «В ИзраИле напьетесь!»

Еще видна автобусная остановка, вроде бы вот она, рядом, рукой подать, – но наш дом отделяет от нее глинистый газон, все сползающий и оплывающий, оплывающий и сползающий на проезжую часть, так что после недели дождей улица превращается в желтую вязкую реку, и неразумные женщины, с большими усилиями раздобывшие себе дорогие замшевые сапоги, уныло смотрят из окон, как сечет дождь, как мокнут на газоне чахлые саженцы деревьев, как проезжает откуда-то взявшийся мужик на телеге, запряженной покорной лошадью, проезжает – копыта чвак-чвак – и скрывается за сеткой дождя.

А можно просто смотреть вдаль, туда, где ничего нет, где жидкая чернильная тьма, и во тьме мерцают и пошевеливаются неяркие огни дальних селений, и оттуда кто-то, может быть, смотрит на меня, из тьмы смотрит, и не видит, и думает: нет там никого, и не может там никого быть.

Прощай, все это, прощай, Медведково! Переезжаем в центр, и давайте же ослепнем от вихря огней и блеска витрин!

Новый дом наш был двухэтажным, вросшим в землю так, что подоконники первого этажа лежали на асфальте, а полы комнат находились, соответственно, сильно ниже уровня земли. Вернее, это не дом врос, а нарос культурный слой вокруг дома – объясняли мы гостям археологические банальности. Очистки, мусорок, тряпки и монеты, поверху асфальт; снова очистки, тряпки, черепки, пуговицы, бумажки, окурки – так растут культурные слои на радость историкам, так идет время, так пески заметают великие города, и козы щиплют траву на римском форуме, и Троя, заросшая круглыми азиатскими колючками, томится на июльском зное, и в глубине земли, под сухой глиной и белыми камнями тысячи лет лежит и ждет своего Шлимана спрятанная диадема безымянной царицы – золотая чешуйчатая шапка, нити дождиком.

Наш дом тоже уже направился туда, под землю, к диадемам, но, конечно, находился еще в самом начале пути.

– Дом-то какой, – с уважением говорил Виктор Петрович, паркетчик высшего разряда, почтенный красномордый человек и очень запойный алкоголик. – Должно быть, до нашей эры построен?..

– Как до нашей эры, что это вы, Виктор Петрович!

– Ну, до революции в смысле? До рождения Христова?

– Ну да, как-то так. Примерно.

Виктор Петрович сделал нам весь ремонт, крепко, аккуратно и недорого, но очень уж неспешно, потому что норовил войти в запой и тогда уж пить до белых глаз, до оглушения, до мертвого валяния в сенях, в деревянном тамбуре, ведущем в дом, а иногда он засыпал на ступенях лестницы, идущей на второй этаж, и тогда верхним жильцам приходилось через него перешагивать или просто отодвигать ногой.

Где Бахус, там и Венера, и Виктор Петрович страстно и безответно полюбил верхнюю жиличку – девушку легкого поведения, приводившую к себе клиентов на дом. Любовь Виктора Петровича ее раздражала: у нее бизнес, а тут этот хмырь, пропахший политурой и портвейном, вздыхает и томится и хочет не сводить с нее глаз! Приходила жена Виктора Петровича, печальная толстая женщина в спущенных чулках, сидела у меня на кухне на табуретке, у самой входной двери, следя, чтобы Виктор Петрович работал свою работу трезвым и чтобы не дай бог не выбежал за пол-литрой. Пол-литру она приносила с собой и сама наливала ему стакан после работы, а потом крепко держала его, чтобы он не пополз вверх по лестнице к разлучнице.

Вот они уходили вдвоем, вежливо прикрыв за собой новую, установленную Виктором Петровичем входную дверь, и там, за дверью, немедленно начинались какие-то драмы, придушенные крики, и звуки борьбы, и дробь беготни по деревянной лестнице, и вновь истошный крик.

Непонятно, кто, кому, куда, когда и, собственно, что, – но дом загорелся. Потом говорили, что это верхняя девушка сама подожгла, но мало ли что говорят! Это был не первый пожар в моей жизни, я реагировала быстро. Телефон – 01 – «Пожар!», и в ту же минуту – да, в ту же самую минуту весь двор, заросший сиренью и, как потом оказалось, шампиньонами, содрогнулся от громового топота людей в златоблещущих шлемах и черных хитонах; ай, нет, не в хитонах, комбинезонах! нет? в красных? – неважно: штурм, высадка ахейцев на илионский берег; медь, звон и жар, и волокут извивающегося питона – пожарный шланг, и – дюжина героев-красавцев россыпью по двум нашим жалким деревянным этажам; Ахиллес и Менелай впереди; минута – и все было кончено.

Как выяснилось, пожарная команда располагалась в соседнем доме, метрах в двадцати от нас, так что между телефонным звонком и прибытием звероподобной армии прошло несколько секунд. Мне показалось, что пожарные были несколько разочарованы мелкими масштабами бедствия: немного дыма, немного женского визга – и всё. То ли дело во времена былые! Штурм царской башни, град камней со стен, и льют кипящую смолу бочками, и туго натянуты тетивы, и самое время царицам зарывать свои золотые диадемы в землю.

Сиреневый двор наш вообще был порталом в иные миры. Посреди шумного и грязного города лежал этот двор, а вернее, сад, во всяком случае, в одном углу он точно был садом; мы выносили туда столик и пару стульев и пили там кофе, словно Москва еще не разорена, не разрушена, не загажена индустриальными площадками: будто вот там не воняет шиномонтаж, а вот тут не сливают на землю отработанное масло. Сирень кое-как цвела в положенные ей сроки, не буйно, но уж как могла, и даже одно время в ней порывался завестись какой-то чахлый соловей, но семью создать не сумел.

Центр Москвы витринами-то сиял, но как бы попусту, понарошку, без мысли и проку. Ближайшее сияние исходило от витрин магазина «София», где не продавалось приблизительно ничего. Иногда туда завозили розовое масло в резных деревянных флакончиках, но пресыщенные московские дамы, нанюхавшиеся духов «Клима» и «Фиджи», не хотели этого деревенского амбрэ; зато приезжие из средне­азиатских республик хотели и становились в очередь.

Москва трудна, Москва безжалостна, Москва не держит туалетов для заезжих покупателей; пометавшись, женщины забегали в наш двор и искали там самый укромный уголок – а в уголке мы сидим и кофе пьем с бело-розовым зефиром, ну что за напасть! Проломившись сквозь сирень, мимо нас и в глубину сада, женщины все же там как-то устраивались: слышны были понятные физиологические звуки, мы старались перебивать их и говорить громче, высокими переливчатыми голосами, на легкие и пустые темы, обращали внимание друг друга на то, как чудно плывут по летнему небу облака и всё такое. Женщины возвращались с насиженного места, временно вернув достоинство на свои лица. Потом там, в зарослях, выросли шампиньоны.

Окна нашего подземелья выходили на три стороны. Два окна смотрели в сад, вот на эту вот сирень, на чужой запущенный палисадник с красными выродившимися цветами, на деревянные лавки, кем-то построенные во дворе, на деревья и дальнюю ограду.

Три окна смотрели на улицу. Троллейбус шелестел близко мимо моего лица. Ничего страшного, троллейбус же не пахнет. Хуже были люди: они шли и курили, а окурки бросали нам в открытые форточки; особенно опасны были дни 1 мая и 7 ноября, когда по улице медленно двигалась толпа демонстрантов, подбирающаяся к Красной площади. Весенние демонстранты смотрели весело, пели, флиртовали, несли красные шарики и бросали в нашу квартиру окурки. Осенние смотрели мрачно и злобно, курили, не снимая варежек, матерились и тоже бросали окурки. Однажды бросили лампочку, она разбилась и лежала между рам. Если же я держала форточки закрытыми, то ежедневно кто-нибудь там, на улице, обижался и ударял в стекло кулаком.

И еще два окна выходили на стену церкви. На Пасху во двор спускался полковник с верхнего этажа, в шортах и футболке, и отрабатывал теннисную подачу: бил мячиком об стенку храма. Тихое пасхальное утро, май, чпок-к, чпок-к, чпок-к, чпок-к. Правда, церковь не работала, а в здании располагались типография и склад. Так что Господь не рассердился, не наслал на полковника черную плесень и не сгноил заживо. Он вообще, судя по всему, смотрел на нас тогдашних сквозь пальцы и ни за что особо не карал. Пусть они, – думал Он, – пусть уж напоследок. Он же знал то, чего мы еще не знали, понимал, что страна разваливается, что рассыпается наша прежняя жизнь, уходит в землю, превращается в культурный слой, что скоро не будет ни сада, ни сирени, ни Виктора Петровича, ни смутившей его детскую душу распутной девушки, да и девушки скоро не будет, не станет и ее соседей по коммуналке, мелких грешников, – историю одного я знала.

У сестры моей на первом этаже этого же дома, в нежилом помещении, была художественная мастерская – собственно, сестра нас сюда, в дом этот, и перетащила. Верхний сосед – Сергей его звали – написал на нее донос: пишет, дескать, свое художество масляными красками, а у него на масло, на скипидар этот проклятый аллергия; выселите ее, пожалуйста, из дома и вообще из Москвы, дышать же совершенно нечем. Пришел участковый разбираться, а сестра моя масляных красок не держала, рисовала пастельными мелками фирмы «Рембрандт», о чем Сергей догадаться не мог.

Сестра с участковым похохотали, попили кофе с бело-розовым зефиром, подружились, и он рассказал ей, как Сергей за пару лет до того вез друзей в своем драндулете по набережной Москвы-реки; не справился, как говорится, с управлением, машина упала в реку, Сергей выбрался, бросив друзей тонуть, прибежал домой и быстро забрался в постель, накрывшись с головой одеялом. Друзья, матерясь, тоже выбрались из затонувшей машины и, мокрые, пришли Сергея бить. Но милиция вступилась. Она тогда еще вступалась.

Я давно, еще со времен Виктора Петровича, заметила, что в этом доме какая-то неполадка со временем: в разных комнатах в разные окна видишь разные эпохи. Тут вот современность, тут – начало века, а тут ревет море и ахейцы дружно спрыгивают с черных своих просмоленных кораблей, и пахнет конским потом и бронзой. В квартире было четыре комнаты, но нам по документам принадлежали только две, самые скучные и светлые, выходившие на улицу и подверженные окуркам. Остальные две комнаты были списаны как нежилые и не принадлежали как бы никому, и даже, можно сказать, не существовали вовсе – может быть, в этом было дело? Про кухню уж не говорю: она была в огромном зале, в который выходили все двери и посередине отчетливо и медленно кружилась воронка времени, как будто неизвестно откуда дуло теплым ветром.

…Вот кто-то стучит в мою дверь, но перед окном никто не проходил. Значит, соседи сверху. Я открываю дверь – на пороге Наталья Ивановна. Ей под девяносто, она лежит там наверху в своей коммуналке, почти не встает и ходит под себя. И жена полковника – добрая душа – моет ее и вызывает врача, и не дает умереть.

Наталья Ивановна стоит в белой засранной сорочке, в одном тапке, со всклокоченными волосами, но с лицом нежным и неуверенным.

– Надо позвонить, – говорит она. – Позвоните, пожалуйста, моему жениху. Я жду его… он должен подъехать на извозчике… меня забрать. Но что-то вот он… задерживается.

– Наталья Иванна, – говорю я в ужасе. – Я не могу позвонить. Я не знаю. Как я позвоню?!

– Но ведь… как-то… звонят...

Сверху прибегает жена полковника: пойдемте, Наталья Ивановна, пойдемте ляжем. Но она не хочет идти и стоит, и смотрит в какое-то свое время, немного недоумевая и прислушиваясь. И мы стоим, пережидая этот приступ.

Она же сейчас в подвенечном платье, эта Наталья Ивановна, засранном, но все же подвенечном, и не стоптанный тапок на ней, а атласные туфельки, и жених в белых перчатках уже выехал, это безусловно, просто что-то его задержало. И было то далекое лето, и в церкви звонили колокола, и сирень бушевала по всему Замоскворечью.

Нет, почему было, оно и сейчас тут, и бушует сирень, и едет жених, цок, цок. Это мы выпали из времени, забежали слишком далеко вперед, а она на месте. Все в порядке. И будет венчание, и поцелуй, и любовь – долгая, на всю жизнь.

– Давай, давай, моя хорошая, – гонит ее жена полковника. – В кроватку давай.

…Я даже иногда думаю, что это наш дом был причиной тому, что все распадалось, смутно бродило, гнило и разваливалось; все пошло наперекосяк; в окна с улицы стучали демонстранты и совали свои окурки, в окна, выходившие во двор, стучали беженцы из неизвестных азиатских городов, пыльные и горестные, в полосатых халатах, с маленькими, смертельно усталыми детьми на руках, и просили хлеба и воды из-под крана, и мы отдавали им весь хлеб, и наливали в бутылки воду, и совали деньги в форточку.

Наступали непонятные времена, соседи собирались во дворе и говорили, что наш дом хотят отнять, снести, отдать банку, церкви, бандитам; и бандиты действительно звонили с угрозами – мне звонил какой-то мелкий бес Воротильников и ненатуральным, театральным голосом сулил что-то разрушительное. Непонятно было, надо бояться или не надо. Да и сам Воротильников, похоже, не вполне был уверен, правильно ли он меня пугает. Я уже жила в Америке и приезжала только на каникулы; как только я возвращалась в Москву, Воротильников сразу же принимался выкуривать меня из дома.

Однажды – я еще спала – летним воскресным утром пришли нанятые им студенты с кирпичами и цементным раствором и начали замуровывать мне окна. Стены быстро росли, свет тускнел. Меня разбудили соседи, мы прогнали студентов – «а мы что, нам заплатили!» – разрушили еще не успевшую застыть кладку, разбросали кирпичи.

Но Воротильников не успокоился, он в ту же минуту прислал новых молодых людей, ловко воздвигнувших металлический гофрированный забор по периметру нашего дома, и нам стало не видно совсем ничего.

Вообще ничего.

Ни церкви, ни сада, ни улицы с троллейбусами и раздраженными жизнью прохожими, ни Замоскворечья – ничего. Я увидела только свою кривоватую, низкого залегания квартиру со старой мебелью, с югославской стенкой, с плохим желтым кафелем, с гудящей газовой колонкой.

Было по-воскресному тихо и глухо. Как, и это всё? И я собиралась прожить здесь всю жизнь? Когда вон там сверкают моря с волнами, островами, орлами?.. Перешагнуть это всё и двигаться дальше. Вот только покончить с Воротильниковым.

И я вышла во двор и повалила забор своими голыми руками – открутила ржавую мягкую проволоку и повалила его, секцию за секцией, и тогда на огромной черной машине приехал Воротильников с красивыми полуголыми девушками, евшими конфеты и бросавшими бумажки из окон, с собаковидным охранником Игорьком, и верный Игорек весь дрожал, перебирал ногами и хотел в меня стрелять, но Воротильников что-то прочел в моем лице и сказал Игорьку обождать.

– Вот видите? – он любезно улыбнулся. – Вот мы и убрали забор, по вашей просьбе.

– Вы убрали?! – закричала я. – А отчего же у меня тогда руки такие грязные?

– Да. Убрали мы. А руки у вас совершенно чистые, – отвечал он.

– Ах вот как? Чистые? Тогда давайте я их вытру о вашу рубашку?

– Конечно! Вытирайте!

И я вытерла свои ржавые грязные руки о белую рубашку Воротильникова. Тонко заскулили соседи, стоявшие в стороне и приготовившиеся меня хоронить. Захрипел Игорек. А Воротильников скосил глаза на свою изгаженную рубашку, посмотрел на меня – и сломался.

Он сел в свою большую черную машину к красивым полуголым девушкам и уехал, и больше я его никогда не видела. Нет, не ему назначено было погубить наш дом. Он просто был первым вороном новых времен.

После Воротильникова остались кирпичи, проволока, гофрированные листы железа, окурки, конфетные бумажки – новый культурный слой. Дом наш ушел в землю еще на пядь, зарытые клады стали еще ближе. В магазине «София» совсем закончилось розовое масло, в соседней «Ванде» не стало теней для век, и на смену сладким женским товарам пришел брутальный мужской «Панасоник». В народе его называли «Поросенок», витрины его блистали, но не манили.

Прислоненные к зеркальному витринному блеску, стояли наспех сколоченные ларьки с невозможным, ярко-зеленым алкоголем, с душным грушевым ликером, сваренным в Польше из чего придется. Приходила и плакала вдова Виктора Петровича – он умер, дорвавшись до какого-то смертельного миндального амаретто, и не помогу ли я ей, и не куплю ли вот эту коротконогую табуретку? нет? он ведь сам ее построил, прекрасный был мастер, когда трезвый.

Медведково, оставленное далеко позади, пришло сюда, в придуманное мной Замоскворечье, своими босыми ногами, вплыло глиной, рассыпалось желтыми одуванчиками, размножилось ларьками, привело крыс с красными глазками. Они поселились и в нашем доме и выходили ночью, и смотрели мне в глаза. Они были на своем месте: в подвале, это я сгоняла их с законных, насиженных мест. Я была тут лишней, не они.

Да все всех гнали, началось великое кочевье. Церковь, на которую выходили два наших окна, изгнала склад и типографию и понемногу восстанавливала службу; ничего хорошего это нам не сулило. При церкви завелся комсомольского вида батюшка – деревянный взгляд, деловой взмах рукой, стрижечка карьерного подмосковного чиновника. Да, это был не Воротильников с его ребяческим криком, игрушечным пистолетом и театральными угрозами. Еще завидев меня впервые – я сидела с друзьями на лавке во дворовой беседке, – батюшка пошел на меня деловым тараном: «Так, это кто тут позволил, на каком основании?..»

– Остынь, поп, я тут живу.

– Это еще что за разговор, тут все принадлежит храму!..

– Пока нет!

– Скоро будет!

– Стяжатели, батюшка, в игольное ушко не пролезут, это так, хозяйке на заметку.

Давно уж я не пила кофе в сиреневых зарослях, да и заросли стали проходным двором: бесшумные церковные женщины сновали по двору и саду, прикидывали, что прибрать к рукам, забытый ли стул, чайник ли какой, выставленный остывать на камень: все на пользу общине, все Господа ради. Господь им не мешал, не вмешивался. В списанной, пусту­ющей квартирке первого этажа – провалившиеся полы, плесень, обрушившаяся штукатурка – они поставили плитку и варили щи, пахло пятнадцатым веком, избой, лыком, курами, золой. В угловой, где когда-то была дворницкая, батюшка завел коммерцию: обтягивал кожей сиденья машин, крестил моторы, махал кадилом:

– Освящается колесница сия!..

В деревянном тамбуре хлопала и хлопала дверь: женщины и батюшка всё входили и выходили, всё что-то бормотали, обмеряли и прикидывали – готовились отобрать нашу квартиру.

Они ее и отобрали; мне дали две недели на то, чтобы вывезти мой хлам, руины моей несостоявшейся парижской жизни; я упаковывала вещи в картонные коробки, выпрошенные в «Поросенке», и мы складывали их горой. Батюшка уже ничего не стеснялся, стоял в проеме нашей распахнутой двери, с нетерпением ожидая, предвкушая, как он расположится в моих покоях.

– Занавески-то, занавески оставили бы! – покрикивал он. – Зачем вам эта полка?! Что вы делаете?! Не снимайте двери!!! Я милицию вызову!

Но милиция уже больше ни за кого не вступалась.

– Берите пример с Космы и Дамиана, святых бессребреников, батюшка, – говорила я. – Слышали про таких?

Приехал неосвященный грузовик, погрузил вещи. Я поправила диадему на голове, села в такси. Высунулась в окно.

– Я вам там тарелочку жареных шампиньонов оставила, батюшка. Не благодарите. Культурный слой, знаете. Гумус вульгарис. Хорошего вам аппетита.

– Куда?– спросил шофер.

А и правда. Куда? Трои ведь больше нет.

– Давайте в Трою.

Источник


       
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Алексис
Мудрейшина форума



Откуда: Тёплый Стан
Появился: 07.09.2008
Сообщения: 30830

Сообщение Добавлено: 18-07-2021, 15:43        Ответить с цитированием  


Мой фаворит - "Достоевский".


       
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Теплый Стан -> Культура. Искусство. Русский язык и литература Часовой пояс: GMT + 3
Страница 2 из 2 На страницу Пред.  1, 2


Перейти:  
Вы можете начинать темы
Вы можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Главная    Справочник    Календарь    Форум    Фотографии    Новости    Блог    Статьи    Объявления    Вакансии    Гостевая    Карта сайта    Реклама





           

Copyright: Antah (C), 2006-2019

Теплый Стан. Обратная связь